|
ГРУЗИНСКАЯ БАЛЛАДА
Считая годы как по чёткам Заканчивался век седьмой. Грузинский царский род почётный Был славен молодой вдовой.
Княгини бархатные очи И кроткий нрав, и белый лик Всех, до руки её охочих, Неудержимо к ней влекли.
Но Тагине не разменяла Любовь к супругу своему, И никому женой не стала, Оставшись верною ему.
До смерти траурной одежды Она решила не снимать, И серебристый смех, как прежде, В округе перестал звучать.
И опуская очи долу, Закутываясь в длинный плат, Она всегда спешила к дому Тропинкой горной через сад.
Там ждали материнской ласки И грустных песен по ночам Её два отрока прекрасных – Давид и младший Таричан.
И нерастраченной любовью Она одаривала их – Похожих на отца до боли – Молитвы вознося за них.
Она о том молила Бога, Чтоб не прельстил их этот мир, И чтоб они ценой любою Остались добрыми людьми.
Евангелие им читала И в Божий храм водила их, И незаметно прорастало Зерно любви Христовой в них.
И Гласу Божьему внимая, Что в их сердцах всегда звучал, Со сверстниками не играли Давид и младший Таричан.
Влекла их тайная молитва, Служенье бедным и больным, И быть бы матери счастливой, Когда такие с ней сыны…
Но Феодосий – брат вдовицы, Что был язычникам подстать – Давно задумал у сестрицы Её имение отнять.
Сперва он хитростью и лаской Пытался убедить детей, Что вера во Христа напрасна И жить без веры веселей.
Но вырываясь из объятий, Бежали к матери они: Зачем, зачем родной их дядя Нехорошо глядит на них?
И от предчувствий холодея, Сказала мать ему тогда: «Всё забери, что мы имеем, Оставь нам – веру во Христа!»
И ночью, дом родной покинув, С котомкой лёгкой на плечах Ушла вдова. И с ней два сына: Давид и младший Таричан.
Их путь лежал на юго-запад, Где странников никто не знал. И детям Тагине сказала: «Господь нам испытанье дал.
Не бойтесь, коль мы - христиане, - Бог не оставит нас в беде!» И милосердные крестьяне Их приютили в тот же день.
В то время как другие дети – Князья, такие ж, как они, На скакунах учились ездить – Давид и Таричан одни
Пасли овец под солнцем жарким За две лепёшки и за кров. И только мать им было жалко, Что всё худела от трудов.
К ней с пастбищ отроки спешили, И хижина была как храм: И вместе радостно им было Молиться Богу по ночам!
Но Феодосий, чьё именье Вдруг увеличилось стократ, Теперь боялся возвращенья Своих племянников назад.
Он думал, что они отнимут Его именье, станут мстить… И чтоб спокойно жить отныне – Решил племянников убить.
И их искать послал повсюду Он слуг-язычников своих. И вот на пастбищах безлюдных Те в пастухах узнали их.
|
Тут Феодосий следом прибыл, Объятья отчие раскрыл И добрым взглядом одарил их. Но в сердце алчном дьявол жил.
Давид обрадовался дяде, К нему навстречу побежал, И в крепких дядиных объятьях В мгновенье бездыханен стал.
Увидев меч в спине Давида, Насквозь прошедший через грудь, Решился скрыться брат из вида И схорониться где-нибудь.
Он побежал быстрее лани Своей судьбе наперекор С одним единственным желаньем – Чтоб матери уменьшить скорбь.
Ведь если и его настигнут, Как пережить всё это ей? – Смерть одного, другого сына, Убийцу кровного детей…
Но отрока схватили вскоре, Когда, запнувшись, он упал, Рукой недрогнувшею к горлу Тотчас приставили кинжал…
Он был как агнец пред закланьем, Моля ему оставить жизнь, Но беспощадные создания На просьбу не отозвались.
И прошептал он, умирая: «Я не уменьшил скорбь твою… Прости, прости, моя родная, Быть может, встретимся в раю…»
А пастухи, услышав крики, На помощь бросились скорей, Боясь зверей нападок диких На кротких пастушков-детей.
Тут слуги стали торопиться, Звать Феодосия, но он Как вкопанный остановился – Он был мгновенно ослеплён.
А мать бежала, задыхаясь, Она поверить не могла: Не то, быть может, услыхала, Не так, быть может, поняла…
Казалось ей, что взором ясным Сейчас развеют злой обман Её два отрока прекрасных – Давид и младший Таричан…
Не видел брат её ослепший, С каким лицом родная мать Шла ярким днём сквозь мрак кромешный Глаза сынишкам закрывать,
Как над телами чёрной птицей Кружила бедная вдова: Ладонью гладила их лица, Шептала нежные слова…
Не видел он, но сердце болью Отозвалось внезапно в нём. «Прости убийцу, - вдруг он молвил, - Я каюсь искренно во всём.
Знать, надо было мне ослепнуть, Чтобы душой своей прозреть, И чтобы в ней Господь затеплил Свет веры, а иначе – смерть.
И если Бог твой милосердный Теперь помилует меня, - Христианином стану верным! Прости меня, сестра моя!»
И Тагине, боясь поверить В произнесённые слова, С любовью, что нельзя измерить, Прощенье дать ему смогла.
Прощенье дать и примириться С тем, кто нанёс такую боль, И за убийцу помолиться, Чтоб зрячим брата сделал Бог.
И кровью отрока Давида Глаза помазала ему, И Феодосий смог увидеть Лицо, исполненное мук.
И слёзы потекли ручьями, Смешавшись с кровью, по щекам, И капли в бороде сияли, Как будто в них играл закат.
Крестившись, он раздал именье И нищим до кончины жил, И с тайной верой во спасенье, Во всём покаявшись, почил.
А Тагине жила в затворе У храма Троицы Святой С надеждой, что увидит вскоре Своих детей в стране иной,
Где в сонме мучеников дивных, Любви Христовой нас уча, Сияют славою святые – Давид и младший Таричан. |